Киноафиша →

Публикации → Бушер против Белоярской АЭС

Евгений Адамов

Евгений Адамов

23 февраля в эфире программы «Разворот» на радио «Эхо Москвы» Евгений Олегович Адамов, экс-министр атомной энергии, дал крайне любопытное интервью, касающееся, в частности, темпов строительства Белоярской АЭС в начале нынешнего века.

Речь шла об атомной программе Ирана и о строительстве при поддержке России новой атомной электростанции в Бушере. Далее приводится интервью Евгения Олеговича в чрезвычайно сжатом виде.

Евгений Адамов:

Ядерное сотрудничество (с Ираном), (…) началось ещё в советские времена. В период Горбачёва было подписано соглашение о сотрудничестве в ядерной энергетике. Такое довольно типовое сотрудничество. Примерно то же самое, что и с другими странами, когда предполагалось сооружение исследовательского центра, включающего и реакторы, и, так сказать, камеры горячие, и исследовательские лаборатории, и так далее. Но практически ничего не делалось потом. А вот один из элементов большой (в кавычках) дружбы, которая возникла у меня с американской администрацией, как раз связан с тем, что в 98-м году мне удалось дать, я считаю, реальный импульс строительству Бушера. До этого Бушер строился очень вяло. Ситуация существовала такая, что по контракту Россия должна была помогать иранцам строить этот объект. А у них достаточного потенциала в строительстве как раз не было, хотя, собственно, специалисты в ядерной технике, в ядерной физике у них были хорошие. Это подготовка вообще, так сказать, не российская, не советская. Это подготовка на Западе у них была. А вот строить они, как следует, не могли. Я эту ситуацию увидел ещё до того, как стал министром. А уже будучи министром, предложил своему партнёру (…) господину Ага Заде, он одновременно и вице-президент Ирана, 17 лет возглавлял нефтяную отрасль в Иране, я предложил кардинально ситуацию поменять. Россия будет строить Бушер «под ключ», а иранские предприятия, иранские организации будут участвовать по тендеру в тех работах, которые они могут выполнить. Эта ситуация дала новый импульс, работы пошли более активно. Это вот одна составляющая часть так называемого иранского проекта. (…)

Мы сегодня имели бы на Урале, рядом с Белоярской атомной станцией, опытный блок. Мы имели бы сотрудничество с американцами. Когда Клинтон приезжал сюда последний раз для переговоров, всё было подготовлено для того, чтобы с американцами подписать соглашение

Еще в шахские времена, до революции, было принято решение построить 23, если я правильно помню, или 24 блока атомных станций (…) не при сопротивлении, а при полной помощи Соединенных Штатов, и не только. Потому что тот же самый Бушер, первый блок, начали строить отнюдь не россияне, да и не американцы. Начали строить немцы, фирма «KWU», которая после всех изменений, которые происходили в Германии с атомной программой, стала частью «Сименс».

Это (желание строить АЭС) естественно не с точки зрения энергетического баланса, а прежде всего, с точки зрения экономики. Они не могут жить экспортом, который включает в себя только ковры, как бы они прекрасны не были, и орешками (я, честно говоря, не помню, как называются замечательные иранские орешки, но действительно иранские орешки очень хороши, и люди, которые разбираются в этом, говорят, что лучше покупать иранские орешки). Они хотят иметь валюту для того, чтобы модернизировать свою экономику, и естественно, им лучше продавать нефть и газ, чем сжигать.

Я считал, что мы можем достроить Бушер в 2002-м, самое позднее — в 2003 году. Ну вот в очередной раз продлили уже, не понятно, там до 2007 года, до конца. Почему? В чем дело? (…)

Это отнюдь не красит то, как мы там работаем. Потому что мы несем ответственность. Все остальные нам только помогают после того, как в конце 98 — 99-м году было принято решение о том, что «под ключ». Мы обязаны были сдать станцию, и мы ее не сдали. Это наша российская вина. И я очень переживаю, что так ситуация сложилась.

Иранцы платили очень хорошо. Так что в этом смысле я не вижу здесь проблемы. Даже если сегодня они в какой-то момент существуют, они будут решены, безусловно. (…)

Я думаю, что должны хотеть создать ядерную бомбу. Совершенно естественная ситуация, когда такое окружение вот существует. И, так сказать, они не первые в этом регионе создали ядерное оружие. (…) Это, так сказать, оружие сдерживания, оно поможет предотвратить и, как видите, до сих пор предотвратило войну. (…)

Они, конечно, ее создать могут. Если бы такое политическое решение было принято, то она — бомба, я имею в виду — была бы создана уже давно. Постольку поскольку вы помните разговоры об этом, что вот там предотвратить создание и давление на российские организации. Оно с начала 90-х годов шло. Я, например, работая тогда в НИКИЭТ, ещё до своей министерской государственной службы, подвергался постоянному давлению, что вот «вы хотите сотрудничать с Ираном». Я говорил: «Да, мы хотим сотрудничать. Мы хотим сотрудничать в области ядерной физики. Мы хотим сотрудничать в области ядерной энергетики. Мы хотим участвовать в том, что там происходит». (…)

Вот если поставить вопрос по-другому: нужно ли для ядерной энергетики эту пуповину, которая связывает ядерную энергетику с оружейными технологиями? Нет, как и в младенчестве, пуповину надо отстригать своевременно. А это возможно. Это не просто возможно. Это на весь мир заявил наш президент в 2000 году, когда происходил так называемый саммит тысячелетия. (…) Я не думаю, что на этом саммите было что-нибудь более существенное, чем краткие слова, которые он сказал. Смысл этих слов такой… Ведь рассматривался вопрос о том, как обеспечить устойчивое развитие в следующем тысячелетии. И смысл заключался в том, что он говорил, что в перспективе тысячелетия пока другой базы обеспечения энергетического такого устойчивого развития, чем ядерная энергетика в её сегодняшнем исполнении или в исполнении, которое вот во Франции будет развиваться через Кадараж, через термоядерные реакторы, другой перспективы нет. Но нужно сделать вывод из того опыта, который у нас есть, в том числе и трагического опыта — из Тримайла, из того, что было у нас на Чернобыле, — надо учесть, что обострилась проблема нераспространения. И в конце концов учесть, что пока мы пользуемся ядерной энергетикой, в которой меньше одного процента — 0,7 процента мы берем уран. Потому что 235-й из всего урана — это 0,7 процента. Надо вовлечь 238-й, надо решить тем самым топливную проблему на тысячелетия, надо решить проблему нераспространения за счёт того, чтобы исключить эти технологии. Вот прямо я цитирую его слова: «Исключить использование в мирной ядерной энергетике обогащения урана и чистого плутония». Это 2000 год.

А мы сами забыли в нашей стране об этом проекте. Если бы мы продвигались по той линии, которая была намечена, с тем темпом, который был принят в те тяжеёые годы… Вы знаете, что происходило тогда, и нефть тогда стоила не сегодняшние деньги, и за электроэнергию не платили, и так далее, и так далее. Мы сегодня имели бы на Урале, рядом с Белоярской атомной станцией, опытный блок. Мы имели бы сотрудничество с американцами. Но это отдельная статья. Потому что в 2000 году, когда Клинтон приезжал сюда последний раз для переговоров, все было подготовлено для того, чтобы с американцами подписать соглашение. За неделю до этого приезжает первый заместитель министра энергетики господин Манис в панике и говорит: «Госдеп поставил условие: мы будем с вами сотрудничать в этой программе, если вы откажетесь от сооружения Бушера». Ну как вам это нравится?

Вот это я называю фарисейством. Кто-то называет двойными стандартами, я говорю «фарисейство». Если вы хотите реально обеспечить нераспространение, добавьте к плохо работавшим в последние десятилетия чисто политическим способам технологические. Они не есть панацея. Это не стопроцентная гарантия. Но когда вы технологически обеспечиваете безопасность, это куда как сильнее, чем если вы ее обеспечиваете бумажным образом и чистыми обязательствами. (…)

На станциях вообще уран не обогащают, на станциях уран используют. Используют только для того, чтобы получить энергию. На станции происходит наработка второго основного ядерного материала, их всего три — уран 235-й, плутоний 239-й и, соответственно, тритий. Ну вот тритий — это, так сказать, термоядерная вещь. Либо бомба, либо вот «токамак», о которых идет речь в следующем этапе развития ядерной энергетики. На станции нарабатывается в топливе, который мы называем облучённым, кто-то по ошибке продолжает называть его использованным, то есть таким, как отход, надо выбрасывать, а там на самом деле 90 процентов энергетического потенциала сохранилось, вот в этом топливе нарабатывается плутоний. Надо переработать это топливо и использовать плутоний для того, чтобы дальше энергию вырабатывать. (…)

Когда мы говорим о новом технологическом подходе, мы говорим, что для того, чтобы в энергетике использовать, не нужно ни нарабатывать 235-й уран 90-процентного обогащения, который нужен для бомбы, и не нужно выделять плутоний оружейной чистоты. Плутоний может быть в такой смеси изотопов, когда для бомбы он непригоден. А для энергетики — пожалуйста, вы его можете использовать. Это называется технологическое разделение.

Полный текст интервью

Докатились: